ale_ku (ale_ku) wrote,
ale_ku
ale_ku

Categories:

Мои дядя и тетя на фоне Махно и Брежнева

Александр Кальфа азрешил мне опубликовать некоторые  рассказы-воспоминания о жизни его родных. Так как довелось им испытать за свою жизнь многое, и знакомы они были с людьми очень известными, то думаю что эти рассказы будут интересны не только членам семьи самого рассказчика.

Мои дядя и тетя на фоне Махно и Брежнева
Махно

   Не так давно российское телевидение демонстрировало многосерийный фильм о батьке Махно. Там есть такой эпизод. Махно занимает Александровск (нынешнее Запорожье), из тюрем выпускают уголовников, в городе начинаются грабежи и убийства. Доверие к Махно в городе катастрофически падает. И тогда Махно говорит кому-то из своих сподвижников примерно следующее: «Найди мне кого-нибудь, кто мог бы отпечатать воззвание к населению. Надо объяснить, что мы не против порядка и будем беспощадно наказывать за грабежи и разбой. Это жизненно важно». А в следующем кадре перед зрителем предстает группа горожан, читающих расклеенные на заборе воззвания, и становится ясно, что ситуация в городе стабилизировалась. Человеком, отпечатавшим воззвание Махно, был мой дядя – Лев Абрамович Кричевский, в те далекие времена – просто Лева.
   
   Дядя Лева и его жена тетя Люба были людьми незаурядными и в Запорожье заметными. Дядя прошел путь от подмастерья до директора крупнейшей типографии в городе, был награжден правительственными наградами, почетным знаком «50 лет в КПСС». Тетя работала секретарем-стенографисткой в обкоме партии, имела высшую форму допуска и поэтому стенографировала закрытые заседания бюро обкома, инструктажи, проводимые сотрудниками центрального аппарата КПСС, и другие жутко секретные по тем временам мероприятия партии. Уже после того, как я написал этот текст и послал его в США сыну дяди и тети Саше Кричевскому, я узнал от последнего, что тетя Люба, несмотря на допуск к высшим партийным секретам, сама членом КПСС не была. Но она, как и дядя, неоднократно избирались членами горсовета Запорожья.
   
   Так получилось, что в далекие советские времена Саше Кричевскому потребовалось перегнать в Москву, где он обосновался на постоянное (как тогда казалось) жительство, свой «Запорожец». Саша попросил меня помочь – вдвоем и проще, и веселее. Да и мало ли что на дороге случится? А я охотно согласился, т.к. был в те времена уже и еще холостым, легким на подъем, да и на свою историческую родину (а родился я именно в Запорожье) съездить хотелось. Дня два Саша занимался ремонтом машины и подготовкой ее к нашему славному автопробегу. Думаю, не надо объяснять причины, по которым машину марки «Запорожец» в те времена тотального дефицита проще и дешевле было ремонтировать именно в городе Запорожье. А я оставался дома с дядей Левой, который потчевал меня рассказами из своей богатой событиями жизни. Тетя Люба к этому времени уже умерла, и мы проводили время на кухне в обществе друг друга. Дядя Лева подливал мне пиво, а иногда и что-нибудь покрепче. Но сам уже практически не пил, не позволяло здоровье. А я с интересом его слушал, потому что пребывал дядя в здравом уме, память у него была хорошая, да и рассказывал интересно. Не все, конечно, запомнилось. Прошло уже с той поры лет двадцать пять. И дяди уже нет, «Запорожец» давно продан, да и Саша с семьей живет в США. Но кое-что в памяти осталось. Вот это «кое-что» я и попытаюсь воспроизвести.

   В день захвата Александровска войсками Махно дядя, как обычно пришел в типографию, где работал подмастерьем. Но оказалось, что типография пуста, никто из взрослых на работу не пришел. Сейчас жалею, что не спросил дядю, почему он не побоялся – все-таки еврейский мальчик. А махновцев в советские времена считали организаторами еврейских погромов. Только позже я узнал, что в армии Махно был еврейский батальон, который почти полностью погиб в боях с петлюровцами, прикрывая отход основных сил.
А в то утро в типографию вошли два солдата-махновца, окликнули: «Есть тут кто»? Дядя отозвался. «Идем, батька зовет», - сказали ему, и повели к зданию городской управы, где размещался штаб. Когда поднимались по ступенькам, дядя заметил, что к колонам привязаны несколько махновцев, руки за спиной вокруг колон. Около управы толпился народ.
   Провели его прямо в кабинет Махно, ждать не пришлось. На этом месте я не удержался и прервал рассказ, спросив, какой из себя был Махно, как вел себя. В памяти был образ, тиражированный многими советскими фильмами, – растрепанный истеричный тип, разговаривающий отрывистыми фразами и постоянно поправляющий спадающие на лоб длинные волосы. Особенно этот образ запечатлелся после фильма «Хождение по мукам».
   Дядя ответил, что человеком Махно был вполне интеллигентным (ручаюсь, что он употребил именно это слово), невысокого роста, худощавый, волосы действительно длинные, но аккуратно расчесанные. Говорил спокойно, не повышая голоса и, разумеется, без истерик. Речь правильная, литературная, все-таки учителем был в мирной жизни. Спросил он у дяди, как зовут, где все остальные работники типографии, потом показал рукописную листовку и спросил, может ли он ее набрать и напечатать.
   Дядя был человеком грамотным, ответил, что набрать текст может, а вот напечатать ему одному требуемый тираж трудно. Напомню, что типографские станки в то время были ручные, набранный из свинцовых литер текст и сам по себе весил немало, так еще и крепился к тяжелой чугунной станине. Ручкой эту станину надо было повернуть на 180 градусов. При этом свинцовый набор упирался в подушку, пропитанную типографской краской, а на специальную подставку в это время клался чистый лист бумаги. Затем поворотом ручки станина возвращалась в прежнее положение, и набранный текст отпечатывался на листе. Станина поднималась, подкладывался новый лист, и процесс повторялся. Пишу об этом так подробно, потому что еще в начальных классах школы нас водили на экскурсию в городскую типографию, где сохранился и работал подобный агрегат.
   Понятно, что в одиночку печатание текста заняло бы много времени. Поэтому в помощь дяде Леве были даны несколько солдат, которые помогли печатать, а потом и забрали тираж. Вот так и появились на улицах Александровска столь нужные Махно листовки. Но действовал он не только листовками. Когда дядя спускался по ступенькам управы, то увидел, что привязанные к колонам мародеры уже расстреляны. Возможно, это подействовало посильнее листовок.


   
   Запомнился рассказ дяди о том, как однажды уже после Отечественной войны, он, придя домой, обнаружил портрет молодого интересного генерала с дарственной надписью тете Любе. На вопрос, кто это, тетя Люба ответила, что это новый первый секретарь Запорожского обкома, товарищ Брежнев. По словам дяди Левы, он сказал тогда жене: «Люба, чтобы я больше этого портрета в доме не видел». «И я его больше действительно не видел», - завершил свой рассказ мой дядя.
Надо сказать, что во время работы в Запорожье Л.И.Брежнев проявил себя с самой лучшей стороны. Он был совсем не тем стариком с плохой дикцией и короткой памятью, который позже едва передвигался с помощью охраны. Побывавший в те времена у него на приеме мой отец рассказал мне об интересном и даже красивом молодом генерале, быстро схватывающем суть проблемы, демократичном в поведении и с отличным чувством юмора. От большинства партийных чиновников Брежнева отличало то, что он совершенно искренне заботился о подчиненных и техническом персонале – секретарях, шоферах, охране. Знал всех по имени и отчеству, помнил имена членов их семей, интересовался домашними проблемами, старался, по мере возможности, их решить, делал подарки. Маленькому Саше Кричевскому Брежнев тогда подарил игрушечную лошадку. И, если бы дожила та лошадка до лучших времен, вполне могла бы стать семейной реликвией.

   Не без помощи Брежнева семья тети Любы получила прекрасную по тем временам квартиру в самом центре города, на кухне которой мы с дядей и коротали время. Уже став первым секретарем Днепропетровского обкома, Брежнев побывал на каком-то совещании в обкоме Запорожском. Стенограмму вела тетя Люба. После совещания Брежнев подошел к ней, обратился по имени и отчеству, спросил обо всех членах семьи, не надо ли чем-то помочь. А потом предложил перейти на работу к нему в Днепропетровский обком партии. Тетя, естественно, пришла посоветоваться с дядей. «А я ей сказал, - продолжил рассказ дядя Лева, - «Люба, мало ли куда будут потом еще его переводить. А мы что с тобой за ним таскаться будем? Так и остались в Запорожье». Дядя помолчал и добавил: «А если бы поехали, то сейчас в Москве жили бы, и у Саши хорошая квартира была. Хотя, с другой стороны, и помотаться пришлось бы. Он ведь перед Москвой еще в Молдавии и Казахстане поработал».

Бежнев

   Дядя рассказал, что когда Брежневу писали его «мемуары», в том числе, «Возрождение», повествующее о восстановлении ДнепроГЭСа, у них в квартире раздался звонок из обкома. Тетя Люба была уже смертельно больна – последняя стадия рака, с постели не вставала. На просьбу приехать в обком по важному делу, дядя ответил, что она физически не может этого сделать. Спустя некоторое время раздался повторный звонок, попросили разрешения приехать, чтобы взять интервью. Дядя дал согласие.
   Приехал человек с диктофоном, сказал, что помогает писать Леониду Ильичу мемуары. Не знаю, был ли это сам Кривицкий – журналист, которому приписывали авторство «мемуаров», или кто-то из его помощников. И дядя, по-моему, не знал. Сначала гость прокрутил на магнитофоне выступления разных партийных деятелей Запорожья, спрашивал, кто это, по какому поводу выступает. Проверял, по-видимому, таким образом, память. Но память у тети Любы была хорошая, всех выступавших она узнала. После этого началось собственно интервью. В конце его приехавший сказал, что скоро будет в Москве, встретится там с Брежневым, спросил, что передать. Тетя совершенно искренне сказала, что тепло вспоминает о совместной работе, желает здоровья, успехов. Ну, и прочие, подобающие случаю слова. А через несколько дней ее не стало.

   Еще через несколько дней в опустевшей квартире раздался звонок. Звонивший представился сотрудником аппарата ЦК КПСС и тоном, не допускающим возражений, распорядился собрать необходимые документы и обратиться в Кремлевскую больницу по поводу больной Кричевской. Если будут проблемы с документами, добавил он, надо позвонить в Запорожский обком такому-то, он предупрежден и окажет содействие. Дядя пытался прервать звонившего и объяснить, что помощь уже не требуется. Но в ответ услышал: «Сначала договорю я, а потом скажете вы». Так что монолог пришлось выслушать до конца. После этого дядя сообщил о смерти тети. На том конце провода воцарилось короткое молчание, а потом голос сказал: «Примите искренние соболезнования от товарища Брежнева». И трубку повесили.

   Не могу не сказать еще об одном случае с дядей Левой, произошедшем во время его последней поездки в Москву. Сразу после приезда он сказал Саше и его жене Юле, у которых остановился, что ему необходимо встретиться с Дымшицем. Дымшиц был в те времена секретарем ЦК, курировавшим строительство. В бытность Брежнева первым секретарем Запорожского обкома, Дымшиц руководил восстановлением ДнероГЭСа, и именно Брежнев, любивший опираться на былых соратников, сделал его секретарем ЦК. Саша и Юля, как могли, отговаривали дядю Леву от этой идеи, объясняя, что она совершенно нереализуема. Но дядя стоял на своем. Он с еще несколькими старыми коммунистами обсуждал некоторые недостатки в деятельности партии. И когда старики узнали, что дядя Лева едет в Москву, то решили написать обо всем Дымшицу, которого знали лично. Причем, зная аппаратные нравы в ЦК, поручили дяде Леве вручить это письмо лично в руки адресату.
   Понятно беспокойство Саши и Юли. Идея с письмом была не только нереальна, но и опасна, учитывая, что критика в адрес партии в те времена была полностью исключена. Но дядя Лева был воспитан в другие времена. Он сказал: «Я коммунист и Дымшиц коммунист. А коммунист не может не принять другого коммуниста по важному делу». Дядя взял свой партбилет, надел знак «50 лет в КПСС» и направился в приемную секретариата ЦК. Разумеется, к Дымшицу его не пустили и предложили сдать письмо в экспедицию. Дядя уперся, объяснил, что знал Дымшица лично и повторил свои аргументы о том, коммунист должен иметь право поговорить с коммунистом, даже, если один из них секретарь ЦК. Ему предложили несколько компромиссных вариантов, но дядя стоял на своем и требовал личной встречи. Наконец, он добился того, что к нему вышел помощник Дымшица, извинился, что из-за крайней занятости секретарь ЦК не может встретиться с земляком и клятвенно заверил, что передаст письмо Дымшицу из рук в руки. Дяде Леве пришлось сдаться.
В этот приезд дяди Левы в Москву мы виделись с ним в последний раз. Плохо запомнилась мне эта встреча. А вот посиделки на запорожской кухне и его неторопливые рассказы о жизни в памяти остались. Как и светлая память о дяде и тете.
А.Кα
Tags: история
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments